Контекст

Как мыслит Кремль: стратегическая культура РФ и война за сознание

2026-03-12

Источник: Игорь Семиволос, для Тексти

Эволюция взглядов на российскую стратегическую культуру: от Снайдера, Грея и Эрварта до современных исследований об «осажденной крепости», имперском коде и войне за сознание — рефлексивное управление, семантическое мародерство и острую силу.

Джек Снайдер: отец-основатель

Отцом-основателем этой теории стал Джек Снайдер (Jack Snyder), который в своем докладе для RAND Corporation в 1977 году впервые использовал термин «стратегическая культура» (The Soviet Strategic Culture). Целью доклада была попытка объяснить иррациональность советских подходов: почему советское руководство мыслит категориями ограниченной ядерной войны иначе, чем США. Доклад Снайдера стал революционным, поскольку бросил вызов господствующему тогда на Западе «рационализму» (теории игр), согласно которому все игроки должны бы действовать одинаково при идентичных обстоятельствах.

Снайдер утверждал, что американские стратеги ошибались, считая, что советские коллеги мыслят так же, как они. В отличие от западного подхода, где война – это математическое уравнение издержек и выгод, в Советском Союзе война – это продукт исторического опыта, географии и политической структуры.

Он определил стратегическую культуру как совокупность идей, эмоциональных реакций и привычных паттернов поведения, которые члены стратегического сообщества приобрели через обучение и имитацию. Соответственно, стратегические решения принимаются не в интеллектуальном вакууме, а сквозь призму предыдущих побед и поражений (особенно сквозь призму опыта Второй мировой войны).

Снайдер выделил несколько ключевых отличий.

Наступательность. Советская культура склонялась к активным, наступательным действиям даже в ядерной стратегии. Понятие «сдерживание» (deterrence) в Москве воспринималось иначе — не как пассивная угроза, а как готовность нанести удар первым, если война неизбежна.

Ядерное оружие как «мегаартиллерия». Для советского руководства это был не только политический инструмент. СССР готовился не просто к «взаимному уничтожению», а к выживанию и победе в ядерном конфликте.

Роль институтов. Стратегическая культура формируется внутри бюрократических структур. Поскольку в СССР армия имела монополию на стратегическое мнение, она навязывала всему руководству свое видение: «война — это неизбежный инструмент классовой борьбы».

Колин Грей: стратегия как антропология

Следующий исследователь Колин Грей (Colin S. Gray) развил идеи Снайдера, превратив «стратегическую культуру» из аналитического инструмента в фундаментальную философию. Если Снайдер фокусировался на бюрократии, Грей смотрел на проблему шире — сквозь призму истории и антропологии.

Грей утверждал, что стратегия не может быть внекультурной. Стратеги – это люди, выросшие в определенной языковой, религиозной и исторической среде. В отличие от исследователей, считавших, что культура только влияет на стратегию, Грей настаивал: стратегия и есть культура. Вы не можете отделить стратегический выбор от культурного кода того, кто этот выбор делает.

СТРАТЕГИЯ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ «ВНЕКУЛЬТУРНОЙ»

Много внимания Грей уделил тому, как география формирует стратегическую культуру. В случае России он выделял проблему отсутствия природных границ. Это породило культуру «экспансии ради безопасности». Чтобы чувствовать себя защищенной, Россия должна контролировать соседей, создавая буферные зоны. Важным элементом стал также континентальный менталитет. Россия — типичное сухопутное государство (Heartland), стратегическая культура которого основывается на контроле территорий, а не на господстве в море или мягкой силе.

Для Грея не существовало принципиальной разницы между Московским царством, российской империей и СССР. Он считал, что для российской стратегической культуры характерна вера в то, что только сильная централизованная власть может спасти страну от хаоса. Отсюда вытекает восприятие военной мощи как единственного надежного инструмента дипломатии.

Уважение в международных отношениях для российского стратега тождественно страху. Колин Грей был «стратегическим пессимистом»: он предупреждал, что падение коммунизма не изменит эти коды, поскольку они коренятся значительно глубже марксизма-ленинизма. К сожалению, его предостережения были в основном проигнорированы.

Фриц Эрварт: осадный менталитет

Тема осадного менталитета (siege mentality) стала главной в трудах Фрица Эрварта (Fritz Ermarth) — именно так его чаще всего транскрибируют в Украине. Эрварт, имея опыт работы на верхушке разведывательного сообщества США (в частности, как глава Национального разведывательного совета), привнес в теорию чисто прагматичное измерение.

Он утверждал, что Россия ощущает себя «островом во вражеском море». В отличие от США, защищенных океанами, Россия уязвима со всех сторон. Это создает психологию «осажденной крепости», где любое влияние извне воспринимается как подрывное действие. Такой менталитет власти используют для оправдания авторитаризма: «если мы в осаде, мы не можем позволить себе раздор».

ЕСЛИ РОССИЯ НЕ ДОМИНИРУЕТ НАД СОСЕДЯМИ, ТО В СОБСТВЕННОМ ПОНИМАНИИ НАЧИНАЕТ ПРИХОДИТЬ В УПАДОК

Эрварт подчеркивал: для российской стратегии не важно, является ли угроза реальной с точки зрения Запада. Важно, что Кремль считает ее реальной. Если НАТО говорит о «оборонном союзе», российская культура автоматически переводит это как «инструмент окружения».

Также аналитик отмечал, что внешняя политика РФ – это продолжение внутренней выживаемости режима. Чтобы поддерживать статус «великого государства», Россия вынуждена постоянно демонстрировать силу. Если она не доминирует над соседями, то в собственном смысле начинает приходить в упадок.

По Эрварту, российская стратегическая культура не видит границы между миром и войной. Мир — это просто фаза подготовки к следующему этапу противостояния или ведения войны другими средствами (энергетическими, разведывательными и т.п.).

Глубокая культурная матрица

Если после распада СССР исследования стратегической культуры РФ считались «антикварными», то 2012 стал точкой их реанимации. Возвращение Путина в Кремль и его откровенный идеологический разрыв с Западом продемонстрировали: российская стратегия — не временный режим, а глубокая культурная матрица. Это привело к появлению целой плеяды новых исследователей, начавших изучать не только российские танки, но и российскую «метафизику войны».

Период 2008-2011 годов (президентство Медведева) прошел под лозунгом «модернизации». Западные элиты, особенно администрация Обамы с политикой Reset, верили в рациональность российских «бизнесменов во власти». Считалось, что Россия готова обменять имперские амбиции на технологическое обновление (проекты «Сколково», партнерство с Boeing и Cisco).

Даже мюнхенскую речь Путина и войну против Грузии в 2008 году западный истеблишмент воспринимал как досадные эксцессы, которые не должны помешать вступлению РФ во Всемирную торговую организацию (ВТО) в 2012-м.

Однако вместо ожидаемой либерализации произошла инструментализация зависимости: Россия использовала доступ к рынкам не для вестернизации, а для усиления собственного стратегического кода, превратив торговлю в оружие (энергетический шантаж).

Именно на этом парадоксе Юджин Румер и Ричард Сокольский, эксперты Фонда Карнеги, строят свой самый жесткий вывод: Запад фундаментально переоценил силу экономических стимулов.

Российская элита воспринимала западные инвестиции не как инструмент развития, а как «ресурсную ренту» или «дань», позволяющую Кремлю финансировать репрессивный аппарат и покупать лояльность элит. Таким образом, экономическая интеграция не размыла, а, наоборот, зацементировала авторитарную вертикаль, предоставив ей необходимые финансовые ресурсы для будущей конфронтации.

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ИНТЕГРАЦИЯ С ЗАПАДОМ НЕ РАЗМЫЛА, А НАОБОРОТ, ЗАЦЕМЕНТИРОВАЛА АВТОРИТАРНУЮ ВЕРТИКАЛЬ

Румер и Сокольский олицетворяют консервативный и реалистичный взгляд на российскую стратегическую культуру, который близок идеям Колина Грея. Их отчет (в частности, знаковая работа «Thirty Years of US Policy Toward Russia: Can the Vicious Circle Be Broken?», 2019) — это фактически «свидетельство о смерти» эпохи либерального оптимизма.

Эти тезисы позже были закреплены в фундаментальном исследовании аналитического центра CNA «Etched in Stone: Russian Strategic Culture and the Future of Transatlantic Security» (2020), главными авторами и редакторами которого являются Эндрю Монаган и Майкл Кофман. В нем доказывается, что стратегические установки РФ почти не изменились со времен империи.

Авторы исследования утверждают, что несмотря на смену флагов (царский, советский, триколор), фундаментальные установки российской элиты остаются статическими. Путинская Россия руководствуется теми же геополитическими императивами, что и Петр I или Сталин. Это не выбор отдельного лидера, а «коллективное бессознательное» российского аппарата безопасности. Эти установки «запечатлены на скрижалях» географии и истории, поэтому их почти невозможно изменить внешними усилиями — санкциями или уговорами.

По мнению исследователей, Россия не верит в безопасность путем сотрудничества. Для нее безопасность — это способность контролировать соседей. Логика проста: если мы не контролируем пространство вокруг нас, мы под угрозой. Соответственно, Россия нуждается в «буферных зонах», где Украина является критическим элементом, без которого российская «крепость» становится уязвимой.

Российская стратегическая культура отрицает либеральный мировой порядок, основанный на правилах. Россияне видят мир как арену борьбы между несколькими «полюсами», где у малых стран нет настоящего суверенитета. Это фактически возврат к формату «жандарма Европы» первой половины XIX века и советской сферы влияния второй половины XX века.

Отсюда следует и отвержение западной концепции прав человека, которую Кремль клеймит как «геополитическое оружие», предназначенное для ослабления российского государства изнутри. Большое внимание авторы исследования уделяют и теме войны. Они подчеркивают, что в российской культуре порог применения силы значительно ниже, чем на Западе. Война рассматривается как обычная функция государственной деятельности, а не как «последнее средство» (ultima ratio). Это делает российскую стратегию гибкой, но очень опасной для международной стабильности.

Конспирологи и технократы

Если западные аналитики фиксировали внешние проявления российской агрессии, то социолог Константин Гаазе (эксперт Московского центра Карнеги и находящийся в эмиграции преподаватель «Шанинки») препарировал внутреннюю мутацию режима.

Он зафиксировал, как после 2012 г. Россия перешла к модели «чрезвычайного государства», в рамках которой история была приватизирована властью, а стратегическая культура стала заложником неформальных кодов путинского окружения. В своих трудах Гаазе доказывает, что конфронтация с Западом стала для Кремля не просто выбором, а способом внутренней легитимизации, где коварство и осадный менталитет являются фундаментом выживания системы.

В его понимании российская стратегическая культура — это попытка построить «суверенную истину», которая не зависит от глобальных либеральных стандартов. Это делает конфликт нескончаемым, поскольку любой компромисс рассматривается как поражение в плоскости идентичности.

Вместо стабильных законов или стратегий система функционирует через «исключения». Согласно Гаазе, война в Украине — это не просто геополитика, а способ легитимизации власти путем создания постоянной экзистенциальной угрозы. Он описывает российскую стратегию не как план, а как бесконечную серию спецопераций, где главной целью является не достижение конкретного результата, а сохранение управляемости внутри самой России.

ПО ГААЗЕ, РОССИЙСКАЯ СТРАТЕГИЯ – ЭТО НЕ ПЛАН, А БЕСКОНЕЧНАЯ СЕРИЯ «СПЕЦОПЕРАЦИЙ»

Гаазе подробно анализирует разрыв между двумя типами мышления в Кремле. Он выделяет «гностиков» (силовиков) и технократов. «Гностики» верят в тайные заговоры и скрытые пружины мировой политики. Их стратегическая культура — паранойя, превращенная в государственную службу. Технократы не верят в гностические теории, но обеспечивают их реализацию. Согласно Гаазе, трагедия России заключается в том, что эти две группы создали симбиоз, где иррациональные цели силовиков достигаются рациональными инструментами технократов.

По его мнению, российская стратегическая культура является реактивной. У Кремля нет положительного образа будущего. Его стратегия — это реакция на воображаемые или реальные образы из прошлого. И это объясняет, почему Россия постоянно «возвращается» (в 1945 год, в XIX век, в Византию), но не может предложить проект будущего, привлекательный для соседей.

Ядерное православие

Особую остроту этому внутреннему анализу придает концепция Дмитрия (Димы) Адамского, профессора Университета Райхмана (Израиль). Если Гаазе говорит о «суверенной истине», то Адамский в своем фундаментальном труде «Russian Nuclear Orthodoxy» (2019) описывает феномен «ядерного православия» — уникального симбиоза религиозной мессианщины и стратегического сдерживания.

По Адамскому, российская стратегическая культура после 2012 года прошла через глубокую сакрализацию войны. Русская церковь стала не просто лояльным институтом, а частью ядерной триады, освящая оружие массового поражения как гаранта сохранения «православной цивилизации».

Это добавляет стратегии РФ измерения мессианства: война воспринимается не просто как геополитика, а как крестовый поход против «загнивающего Запада». В такой системе координат любое коварство становится оправданным, поскольку оно совершается во имя высшей цели. Адамский подчеркивает, что этот теократически-стратегический синтез делает российскую элиту психологически устойчивой к санкциям и изоляции, поскольку она видит в этом «путь испытаний» избранной нации.

Именно этот мессианский фундамент дает основания профессору Грэмму Герду (Центр Маршалла) фокусироваться на операционном коде российской элиты. Его анализ того, как личное мировоззрение Путина и его окружение трансформировалось в государственную стратегию, является неоценимым вкладом в понимание российской стратегической культуры.

В своей ключевой работе «Understanding Russia’s Strategic Behavior: Imperial Strategic Culture and Putin’s Operational Code» (2022) Герд доказывает, что мы имеем дело с «имперской стратегической культурой», окончательно кристаллизовавшейся после 2012 года. Он выделяет несколько критических аспектов.

Неформальное управление. Герд объясняет, что российская стратегия формируется не в официальных кабинетах, а в пределах неформальных кланов (силовиков, олигархов, «старых друзей»). Это порождает особый тип коварства: стратегические решения принимаются на основе лояльности и «пацанских понятий», а не национальных интересов в западном понимании.

Паранойя по поводу «внешнего вмешательства». Герд подробно описывает концепцию «цветных революций» как главного страха Кремля. В этой культуре любое демократическое изменение в соседней стране воспринимается как «спецоперация Запада». Это делает ответную подлость (вмешательство в выборы, дезинформация, гибридная война) в глазах российской элиты морально оправданной «защитной реакцией».

Выживание превыше всего. Для Герда российская стратегическая культура – это культура выживания режима. Она не имеет целью стабильность или процветание народа. Ее единственная цель — сохранение власти конкретной группой людей. Именно поэтому переговоры с россиянами так сложны: они видят в компромиссах не путь к миру, а угрозу своей личной безопасности.

Герд также вводит принципиальное понятие «стратегическая упругость». Поскольку российская культура не ограничена моралью или правом, она может мгновенно изменять векторы, нарушать любые договоры и использовать подлость как легитимный инструмент асимметричной войны против гораздо более сильного в экономическом смысле Запада.

Если Румер и Герд описывали «операционный код» Кремля, то Павел Баев, профессор Института исследования проблем мира (PRIO, Осло), фокусируется на деградации стратегического мышления российского генералитета. Баев обосновывает, что после 2012 года российская армия стала заложницей «имперского реваншизма». В своих трудах он описывает парадокс: Россия создавала армию для коротких победных операций (как в Крыму или Сирии), веря в собственную мифическую исключительность, но оказалась совершенно не готова к масштабной войне на истощение.

Баев акцентирует внимание на том, что в российской стратегической культуре ядерное оружие перестало быть инструментом сдерживания и превратилось в инструмент дипломатического наступления. Это именно та самая подлость, поднятая на уровень глобальной катастрофы: использование ядерной риторики для прикрытия обычной агрессии.

Украинский ответ

Здесь эстафету перехватывает Николай Белесков, ведущий украинский военный аналитик, чей взгляд критически важен, поскольку он деконструирует российскую стратегическую культуру в момент реального столкновения с украинским сопротивлением. Белесков доказывает, что российская стратегическая культура по своей сути является иерархической и негибкой. То, что Грэм Герд называет «пацанскими понятиями» и лояльностью, у Белескова превращается в конкретный анализ провалов: отсутствие инициативы на местах, коррупция и неспособность объективно оценивать противника.

Белесков подчеркивает: когда российский «блицкриг» провалился, стратегическая культура РФ мгновенно откатилась к своей архаической базе — войне на истощение, где главным ресурсом является не технология, а количество «пушечного мяса» и железа. Он иллюстрирует, как украинская стратегическая культура (децентрализованная, адаптивная и горизонтальная) стала антидотом против российской вертикальной и параноидальной системы.

Завершу этот анализ эволюции взглядов украинской перспективой, представленной Александром Литвиненко. Литвиненко был одним из первых, кто зафиксировал, что для России война против Украины — это не тактический спор на территории, а стратегическое отрицание самого права на существование украинской субъектности. В своих исследованиях он доказывал, что российская стратегическая культура по своей природе экспансионистская и антисистемная, она стремится не к интеграции в мировой порядок, а к его разрушению.

Литвиненко анализировал российские методы сочетания мягкой и жесткой силы еще до того, как термин «гибридная война» стал мейнстримом. Он объяснял, что для Кремля мир — это лишь фаза подготовки к следующему удару, а дипломатия — средство дезориентации противника. Важным вкладом Литвиненко является формирование украинского ответа: поскольку российская система иерархическая и «гностическая», Украина должна противопоставить ей устойчивость (resilience) и сетевую структуру общества.

УКРАИНА ДОЛЖНА ПРОТИВОПОСТАВИТЬ РОССИИ УСТОЙЧИВОСТЬ (RESILIENCE) И СЕТЕВУЮ СТРУКТУРУ ОБЩЕСТВА

Эволюция исследовательской мысли с 2012 года свидетельствует об окончательном крахе иллюзий относительно рациональности или возможности «исправить» российский режим через экономическую интеграцию. Российская стратегическая культура – это цельная, самодостаточная и глубоко иррациональная для Запада матрица.

Она держится на трех китах: «чрезвычайном состоянии» как норме существования, мессианской паранойе («гностицизме») элит и отрицании суверенитета соседей. Переход от «гибридных игр» Медведева к «сакральной войне» Путина доказал: коварство в российском понимании — это не нравственный порок, а фундаментальный инструмент стратегического выживания.

Именно это превращение стратегической культуры в технологию манипуляции реальностью открывает нам путь к анализу когнитивных войн в следующей части.

Инструменты

Если первые две части моего исследования были посвящены «археологии» и «оптике», то есть тому, откуда выросла российская стратегическая культура и как Запад наконец-то начал ее видеть, то третья часть посвящена инструментарию. Мы переходим от вопроса «Почему они это делают?» к вопросу «Как именно они взламывают нашу способность мыслить и сопротивляться?».

В центре этого анализа — концепция когнитивной войны (cognitive warfare, 2020). В отличие от классической информационной войны, ведущейся за то, что мы думаем, когнитивная война направлена на то, как мы думаем. Как отмечает в своих отчетах для НАТО исследователь Франсуа дю Клюзе, мозг сегодня стал «шестым театром военных действий». Цель агрессора здесь — не убедить нас в своей правде, а сделать нас не способными отличить правду от лжи, парализуя саму волю к защите.

Этот технологический взлом стал возможен благодаря сочетанию трех интеллектуальных и цифровых столбов:

— теория рефлексивного управления и «Алгебра совести» Владимира Лефевра, которые еще в 1960-х годах предоставили коварству статус высокой математической дисциплины;

— лингвистическая диверсия, или то, что Александр Богомолов называет «семантическим мародерством», — технология захвата и искажения чужих значений для уничтожения идентичности врага;

— цифровое масштабирование — превращение либеральной идеи мягкой силы Джозефа Ная в агрессивную острую силу (sharp power), где алгоритмы ИИ и дипфейки автоматизируют процесс дезориентации общества.

Математика происков: «Алгебра совести» Владимира Лефевра

Чтобы понять технологию российской когнитивной войны, мы должны отказаться от наивного предположения, что наш оппонент руководствуется той же логикой, что и мы. Фундаментальное объяснение этого разногласия предложил математик и психолог Владимир Лефевр, чей труд «Алгебра совести» (1982) стал ключом к дешифровке советской (а ныне российской) стратегической культуры.

Лефевр начал развивать свои идеи еще в середине 60-х годов в Советском Союзе. Это сделало его концепцию фундаментом, на котором спецслужбы СССР, а впоследствии и РФ десятилетиями строили свои операции.

После эмиграции из СССР в 1974 году Лефевр работал в США, где издал свой главный труд на английском языке «Algebra of Conscience». В ней он пытался объяснить американскому истеблишменту, почему переговоры с Кремлем часто заходят в тупик: из-за принципиально разной математической модели различения добра и зла.

Возник парадокс, определивший судьбу современной гибридной войны. На Западе от идей Лефевра преимущественно отмахивались, воспринимая их как сложную академическую экзотику. В России же его теории были официально взяты на вооружение военной наукой в середине 1990-х. В частности, полковник С. Комов в 1997 г. прямо цитировал Лефевра, описывая рефлексивное управление как ключевое оружие в информационно-психологической борьбе.

Впервые термин «рефлексивное управление» (reflexive control) появляется в труде Лефевра «Конфликтующие структуры» (1967). Он описал его как процесс, в котором один из участников конфликта передает другому основания для принятия решения, обеспечивающие выгодный для первого участника результат. Это был момент, когда психология стала частью математической теории игр.

Лефевр первым начал рассматривать конфликт не просто как столкновение сил, а как взаимодействие двух интеллектов, где каждый пытается смоделировать мышление другого. Суть заключается в том, что в играх с рефлексией побеждает тот, кто имеет высший «ранг рефлексии», то есть способен просчитать не только шаги противника, но и то, как противник просчитывает его собственные шаги.

В своем самом известном труде «Алгебра совести» Лефевр сравнил две этические системы, фактически объясняющие антагонизм современных стратегических культур.

Первая этическая система (западная). В ней компромисс между добром и злом воспринимается как зло. Это культура, основанная на правилах и четких нравственных императивах.

Вторая этическая система (советская / российская). В ней компромисс между добром и злом воспринимается как добро. Лефевр математически доказал, что в этой системе конфликт — базовое состояние, а коварство и манипуляция считаются легитимными инструментами достижения цели.

Для Лефевра объектом атаки является «внутренний монитор» противника — его самосознание. Если вы можете изменить то, как человек видит себя и свои ценности, вы получаете полный контроль над его поведением.

Цель этой математически выверенной коварности состоит в том, чтобы заставить противника добровольно принять решение, выгодное агрессору, но губительное для самого противника. Когда мы слышим о «страхе эскалации» или «необходимости компромисса» в западных столицах, мы видим успешный результат рефлексивного управления: противник действует в пределах навязанной ему чужой логики, считая ее своей.

Семантическое мародерство: лингвистическое оружие Александра Богомолова

Если Лефевр предоставил нам «чертеж» российского коварства, то Александр Богомолов, директор Национального института стратегических исследований (НИСИ), описывает сам «язык», на котором эта коварство разговаривает с миром. Его концепция семантического мародерства критически важна для понимания того, как когнитивная война разрушает идентичность противника.

Россия, не имея заманчивой модели будущего, действует как паразит на теле западной цивилизации. Семантическое мародерство — это технология похищения ключевых демократических понятий и наполнения их противоположным содержанием.

Как это работает? Агрессор берет термин, имеющий положительное значение в Первой этической системе (например, «суверенитет», «права человека», «антифашизм», «мир»), и использует его для прикрытия действий, которые по своей сути являются прямо противоположными.

Как отмечает Богомолов, россия использует свое глубокое знание западного (и особенно украинского) контекста не для диалога, а для диверсии. Зная наши чувствительные точки и ценности, она превращает их в уязвимости. Когда Россия говорит о «защите гражданских», она создает семантический щит для совершения военных преступлений.

КОГДА СЛОВА ТЕРЯЮТ СВОЙ СТАБИЛЬНЫЙ СМЫСЛ, ПРОТИВНИК ТЕРЯЕТ СПОСОБНОСТЬ ОПИСЫВАТЬ РЕАЛЬНОСТЬ

Конечной целью этого процесса является не просто дезинформация, а разрушение самой возможности взаимопонимания. Когда слова теряют свой стабильный смысл, противник теряет способность описывать реальность. Возникает состояние, которое Богомолов определяет как потерю семантической безопасности: мы стараемся защищаться на языке, который уже в значительной степени оккупирован врагом.

В сочетании с рефлексивным управлением Лефевра семантическое мародерство создает эффект зеркального лабиринта. Западный политик, пытаясь найти компромисс (являющийся добром в его системе), попадает в ловушку, где само слово «компромисс» для россиян является лишь средством фиксации тактического преимущества перед последующим ударом.

От «привлекательности» к «перфорации»: взлом концепции мягкой силы

В 1990 году, когда Джозеф Най ввел понятие мягкой силы (soft power), он исходил из предположения, что международная политика — это открытый рынок идей. Най утверждал, что государство становится сильнее, если оно привлекательно. Если его культура, ценности и политика вызывают восхищение, другие страны будут добровольно последовать его примеру.

Однако российская стратегическая культура (как мы видим сквозь призму «Алгебры совести» Лефевра) восприняла эту идею не как приглашение к честной конкуренции, а как инструкцию по поиску слабых мест.

В 2017 году исследователи Кристофер Уокер и Джессика Людвиг ввели термин sharp power (острая сила), чтобы описать, во что превратилась мягкая сила в руках авторитарных режимов. В отличие от soft power, стремящейся притягивать, sharp power стремится пробивать (перфорировать) информационную среду противника.

По Уокер и Людвигу, Россия не стремится сделать свою модель привлекательной. Ее цель — использовать открытость западных обществ (свободу медиа, академические обмены, НПО) для впрыска токсичного контента. Это и есть практическое воплощение семантического мародерства: использование инструментов демократии для ее разрушения.

Метафорически это можно назвать «информационной инфекцией». Если мягкая сила — это «свет», то острая сила — это «вирус». Она использует «липкую силу» (экономическую зависимость) и коррупцию элит, чтобы создать ситуацию, когда противник становится заложником собственных интересов и не может сопротивляться.

ПОДЛОСТЬ КАК СТРАТЕГИЯ ДОСТИГАЕТ СВОЕГО ПИКА. ОНА ИСПОЛЬЗУЕТ ЛУЧШИЕ СТОРОНЫ ДЕМОКРАТИЙ

В этом контексте подлость как стратегия достигает своего пика. Она использует лучшие стороны демократий — их толерантность, плюрализм и веру в диалог как точки входа для деструктивного воздействия. Как отмечал Александр Богомолов, агрессор играет на «чувствительных струнах» западного либерализма, заставляя его сомневаться в собственных ценностях и легитимности.

Цифровая диктатура хаоса: алгоритмическое рефлексивное управление и «цензура шумом»

Финальный этап эволюции российского коварства произошел на пересечении психотехнологий 1960-х и обширных данных (big data) 2020-х. В цифровом пространстве когнитивная война перестает быть делом отдельных агентов воздействия и становится автоматизированным процессом хакинга человеческого сознания.

Если по Лефевру рефлексивное управление нуждалось в сложном моделировании «вражеского интеллекта», то сегодня алгоритмы социальных сетей делают это автоматически. Используя ИИ, агрессор выявляет когнитивные уязвимости целых социальных групп. Дипфейки становятся идеальным инструментом создания «ложных оснований»: когда вы не можете верить своим глазам и ушам, ваша способность к рациональной рефлексии выключается.

В мире, где господствует острая сила, классическая цензура (запрет) больше не нужна. Как доказывает Питер Померанцев, сегодня Россия использует стратегию затопления правды белым шумом. Когда на одно реальное событие генерируется тысяча противоречивых интерпретаций, возникает когнитивная перегрузка. Цель — не убедить вас во лжи, а утомить настолько, чтобы вы поверили, что «истины не существует».

Генеративный ИИ позволяет масштабировать семантическое мародерство до промышленных масштабов. Теперь для захвата значений не нужны идеологи — бот-сети в реальном времени размывают смыслы слов, создавая состояние постоянной информационной дезориентации.

В этом цифровом шторме российская стратегическая культура находит свое идеальное орудие. Это уже не просто война за территорию, это война за право определять, что является реальным. Как отмечал Франсуа дю Клюзе, в когнитивной войне «мозг — это территория, которую нельзя огородить колючей проволокой». Если агрессору удается сломать ваш «внутренний монитор», он побеждает без единого выстрела.

ТЕХНОЛОГИЯ КОГНИТИВНОГО ВЗЛОМА — ЭТО НЕ ПРОСТО СОВОКУПНОСТЬ ФЕЙКОВ

Технология когнитивного взлома — это не просто совокупность фейков. Это цельная экосистема, где математика Лефевра, лингвистика Богомолова и алгоритмы ИИ работают синхронно. Эта система использует нашу демократическую открытость как точку доступа для вируса коварства, целью которой является полное разрушение способности свободного мира к совместному действию и защите собственных значений.

Завершая эту часть исследования, мы должны признать: российская стратегическая культура — это не просто набор устаревших имперских амбиций. Это действенная, адаптивная и предельно циничная технология, которая превратила коварство в свой главный геополитический актив.

Посмотрим на некоторых примерах, как это работает.

Вот сегодняшний пост моего грузинского коллеги Гели Васадзе (Gela Vasadze): «Утром друг прислал три коротких видео с «казахских» каналов, где люди, очень похожие на казахов, говорят о массовой вербовке в Казахстане, о том, что среди казахов флаг Казахстана замещается флагом Украины, о двуличии Анкары, у которой, оказывается, спадают штаны, и даже о соросятах как теневом правительстве Казахстана. Сценарий примитивный и потому рабочий. Сначала страх: «вас втягивают в чужую войну». Потом символическая паника: «у вас уже отобрали флаг». Затем разрушение доверия к альтернативным центрам силы: «Анкара вас предаст». И вишенка на торте — конспирология про теневое правительство. Классика позднеимперского жанра. И посыл очень понятный: сдохнем вместе с путинской империей, но не дадим нацистам-националистам захватить «нашу» страну и создать современное национальное государство. Линки и имена приводить не буду — имя им легион. Но, как говорится, караван идёт…».

Это идеальная иллюстрация острой силы в ее чистейшем, агрессивном воплощении. Здесь мы видим и рефлексивное управление: россияне не убеждают казахов полюбить «русский мир», они создают ложные основания для страха из-за классического изменения рефлексии субъекта — заставить Казахстан занять позицию пассивного нейтралитета, который на самом деле выгоден только Москве, используя природный инстинкт самосохранения как рычаг управления.

То, что Гела пишет «имя им легион» и «линки наводить не буду», подчеркивает стратегию затопления правды шумом: огромное количество коротких видео, бьющих по разным триггерам (Анкара, Сорос, флаги), создает ощущение тотального хаоса. Цель — вызвать у простого гражданина Казахстана когнитивную усталость, чтобы он просто «выключил» критическое мышление.

Приведенный пример показывает, что российская стратегическая культура – это экспортная модель коварства. Она работает по единственному шаблону как в Украине, так и Казахстане или Грузии и бьет в одну точку — разрушение национальной субъектности. Тезис «не дадим националистам создать современное государство» — это главный страх империи.

Также это касается сонма комментаторов-россиян, известных под саркастическим названием «хорошие русские». Возьмем сообщения бывшего российского политика Альфреда Коха. Даже если он искренне желает Украине победы (что возможно на личностном уровне), его деятельность можно рассматривать как кейс интеллектуальной мягкой силы, которая имеет специфические побочные эффекты.

Когда российский либерал использует лозунг «Слава Украине!», это может быть как акт солидарности, так и акт присвоения. Это создает иллюзию общего смыслового пространства, где российское оппозиционное мнение получает право «модерировать» украинскую повестку дня. Возникает ситуация, когда россиянин (даже оппозиционный) начинает поучать украинцев, как им правильно воевать, реформироваться или строить свое государство. Это мягкая форма преобладания.

Кох часто пишет в стиле «острой правды», критикуя украинское руководство, Запад или положение дел на фронте. Это может работать как рефлексивное управление. Он представляет «основания для принятия решения» (пессимистические прогнозы, сомнения в помощи Запада), которые деморализуют украинского читателя. В результате читатель ощущает усталость. В отличие от прямой пропаганды Кремля, которую мы отсекаем сразу, слова «своего» (говорящего «Слава Украине») проникают сквозь фильтры защиты гораздо глубже.

Ну и, наконец, для российских либералов Кох является одним из тех, кто «сохраняет лицо» их культуры. Через таких интеллектуалов Запада и части Украины представляется идея, что «с россиянами можно договориться, смотрите, какие они умные и проукраинские». Это размывает тезис об экзистенциальной пропасти между этическими системами (по Лефевру). Это создает ложную надежду на то, что внутри рф есть субъект, способный к другой стратегической культуре, хотя на самом деле это только другая обертка той же системы.

Еще более тонкий и более опасный пример хакинга западного регистра можно увидеть прямо сейчас на зимних Олимпийских играх в Милане и Кортине-д’Ампеццо. Это идеальная площадка для демонстрации того, как Россия использует инструменты острой силы (sharp power) для прорыва международной изоляции.

Россияне активно используют западный дискурс о недопустимости дискриминации. Они апеллируют к тому, что отстранение атлетов по национальному признаку является «нарушением прав человека». Это классическое семантическое мародерство: режим, ежедневно нарушающий право на жизнь тысяч людей, использует либеральную терминологию «прав», чтобы вернуть своих «агентов в форме» на международную арену. Цель этого прозрачна и ясна — заставить МОК и итальянских организаторов действовать по логике Первой этической системы (где правила инклюзивности священны), таким образом разрушая политическое единство Запада.

Единственным адекватным ответом на эту угрозу не может быть просто «контрпропаганда» — она лишь умножает «шум». Настоящий антидот — переход к стратегии когнитивной устойчивости, где важны такие понятия, как семантическая гигиена, интеллектуальная деоккупация и системная солидарность.

В первом случае речь идет о возвращении собственных значений словам. Мы должны прекратить играть в «рефлексивные игры» врага, используя его терминологию.

Интеллектуальная деоккупация предполагает осознание того, что любой диалог с носителем Второй этической системы без позиции силы и четких красных линий является лишь формой капитуляции.

Ну и, наконец, наша солидарность должна работать на понимание, что когнитивная атака на одного является атакой на всю систему ценностей.

Как отмечал Александр Литвиненко, победа в этой войне возможна только путем осознания врагом невозможности достижения его целей. А это начинается с нашей способности видеть коварство в момент его зарождения и отказываться быть объектом рефлексивного управления.

Школы и архитекторы коварства

Переход от моделей когнитивного воздействия к их практической реализации требует четкой систематизации интеллектуальных инструментов, которыми оперирует агрессор. Российская стратегическая культура не является гомогенной. Она работает как экосистема взаимодополняющих школ, любая из которых отвечает за собственный специальный сектор разрушения смыслов. Если когнитивная война — это общая стратегия взлома воли противника, то следующие школы — это ее конкретные конструкторские бюро: от «фундаменталистов», создающих религиозное обоснование геноцида, до методологов, превращающих дегуманизацию в управленческую технологию.

Школа «цивилизационников-фундаменталистов»

Школа «цивилизационников-фундаменталистов» предстает как целостная интеллектуально-политическая сеть, интегрирующая идеологическую экспансию Александра Дугина и финансовый ресурс Константина Малофеева с мощным инструментарием влияния: от сакрализации имперского реваншизма митрополитом Тихоном (Шевкуновым) и мистической эстетизации милитаризма Александром Прохановым до агрессивной медийной примитивизации смыслов Михаилом Леонтьевым и утонченного экспорта идей российского доминирования в западное академическое пространство через дипломатический фронтир Натальи Нарочницкой.

Отдельное место занимает Алексей Арестович, которого можно определить как «украинское зеркало российского фундаментализма».

Школа «цивилизационщиков» радикализировала идею Вадима Цимбурского о России как отдельном «геополитическом острове», превратив ее в мессианский концепт Катехона — силы, сдерживающей приход библейского антихриста. В этой логике Россия не является частью европейской цивилизации, а значит, на нее не распространяются международное право и общечеловеческая мораль. Любые договоры с Западом рассматриваются только как временное перемирие, которое цивилизация-остров имеет право нарушить в любой момент ради собственного самосохранения.

Путем адаптации идей Карла Шмитта о сферах влияния и манихейском разделении мира на «абсолютное добро» (Россия) и «сатанинский антимир» (Запад) эта школа легитимировала снятие любых моральных ограничений. Коварство, обман и убийство в отношении такого врага провозглашаются не грехом, а добродетелью.

Именно поэтому риторика о «десантации» и отрицании суверенитета Украины является не просто пропагандой, а сознательной интеллектуальной подготовкой к геноцидным практикам, где Украина воспринимается не как субъект, а лишь как «территория столкновения».

Используя образ «последнего бастиона традиционных ценностей», группа научилась хакать западный консервативный спектр, финансируя ультраправые партии через структуры Константина Малофеева. Коварство данной стратегии заключается в использовании ценностей (семья, церковь, иерархия) как инструмента для раскола Запада изнутри и подрыва единства НАТО и ЕС. Российская элита эксплуатирует эти смыслы как технологию дестабилизации, превращая традиционализм в оружие в когнитивной войне против демократического мира.

Военные технологи (школа Генштаба)

Для школы Герасимова война является непрерывным процессом, где «мир» — это лишь фаза, в которой вместо ракет используются смыслы, а демократические институты противника превращаются в технологические уязвимости. Используя инструменты «асимметричного действия», такие как ботоферма или вмешательство в выборы (США-2016, Brexit), РФ максимально поляризует общество противника.

Ключевой элемент доктрины — «стратегическое сдерживание невоенными средствами», которое через ядерный шантаж и агрессивную риторику атакует мозг западных лидеров. Цель такой когнитивной операции — заставить противника самостоятельно ограничить свою помощь Украине из-за страха «эскалации».

Военные технологи РФ официально закрепили доминантную роль невоенных методов над военными в пропорции 4 к 1, используя протестные движения, экологические и религиозные группы для создания «управляемого хаоса». Примером идеальной реализации этой стратегии стала оккупация Крыма в 2014 году, где армия лишь зафиксировала результат, уже достигнутый тотальным когнитивным взломом системы управления и сознания населения.

Стенограмма заседания СНБО Украины от февраля 2014 года является документальным подтверждением этого излома: она демонстрирует не столько нехватку военных средств, сколько успешное рефлексивное управление украинским руководством со стороны Москвы. Враг заставил украинскую элиту принять решение о собственной несостоятельности к сопротивлению, превратив стратегическую нерешительность в инструмент своей победы.

Полномасштабное вторжение 2022 года стало для российской стратегической культуры моментом мучительного столкновения с реальностью: концепция «гибридного блицкрига» Герасимова с треском провалилась, поскольку расчет на когнитивный паралич украинской власти и подготовленную «невоенными мерами» почву для капитуляции разбился о сетевое сопротивление всего общества. Вера военных технологов рф в собственную пропаганду о «ненастоящем государстве» привела к стратегическому фиаско, заставив Кремль перейти к примитивной и кровавой войне на истощение образца ХХ века.

«Реалисты-имперцы» (Караганов, Лукьянов, Тренин)

Школа «реалистов-имперцев», представленная ключевыми фигурами Совета по внешней и оборонной политике (СВОП) Сергеем Карагановым, Федором Лукьяновым и Дмитрием Трениным, выступает интеллектуальным фасадом Кремля для западных элит. Будучи десятилетиями интегрированными в мировые площадки (Давос, Валдай), они стали мастерами семантического мародерства, предлагая концепцию «многополярности» как дымовую завесу для права великих держав игнорировать правила в своих зонах влияния.

Используя термин «демократизация международных отношений», они действительно продвигали идею «новой Ялты» — разделения мира между несколькими игроками, где субъектность Украины и других меньших стран полностью отрицается.

Осуществляя интеллектуальный хакинг западного реализма (Киссинджера и Миршаймера), эти стратеги легитимизируют российскую агрессию как «естественную реакцию» большой силы на расширение конкурентов, убеждая мир в том, что война — не преступление, а «трагическая геополитическая необходимость».

Особую роль здесь играет радикализация теории сдерживания Сергеем Карагановым, превратившего ее в инструмент рефлексивного управления через террор. Его призывы к превентивному ядерному удару по Европе — это просчитанная когнитивная операция, призванная сломать волю западных политиков из-за страха перед концом света и заставить их капитулировать ради «спасения».

Дмитрий Тренин и Федор Лукьянов отвечают за стратегическое отсоединение России от Европы и ее переориентацию на так называемое мировое большинство Глобального Юга. В рамках этой школы Украина маркируется только как инструмент подлежащего утилизации Запада.

Показательна их интеллектуальная эволюция: в начале карьеры Тренин и Лукьянов выступали главными медиаторами между Россией и глобальным интеллектуальным миром.

Дмитрий Тренин, бывший полковник военной разведки, десятилетиями возглавлял Московский центр Карнеги, имея репутацию наиболее взвешенного и «западноориентированного» аналитика, чьи отчеты в Вашингтоне воспринимали как голос разума.

Федор Лукьянов, главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» (созданного по образцу американского Foreign Affairs), строил мосты с европейскими элитами, позиционируя Россию как неотъемлемую часть Великой Европы.

Однако сегодня Тренин под маской «холодной аналитики» выступает в роли стратегического хирурга, доказывающего необходимость жесткой «операции» над Украиной ради здоровья евразийского пространства, а Лукьянов выполняет функцию анестезиолога для западных элит.

Он легитимизирует насилие через категорию «исторической неизбежности», убеждая мир, что разрушение прежнего миропорядка является не преступлением, а естественным возвращением к нормальному состоянию борьбы великих держав, где этика уступает место циничному прагматизму.

Вместе они пакуют имперский реваншизм в термины «цивилизационный суверенитет» и «мировое большинство». Их деятельность в рамках Валдайского клуба и СВОП превратила классический политический реализм в инструмент интеллектуального обслуживания агрессии. Используя свой авторитет в международных кругах, они делают коварство рациональным, а войну приемлемым средством разрешения геополитических противоречий, превращая академическую дискуссию в фронт когнитивной войны против международного права.

Конечная цель деятельности «реалистов-имперцев» — создание альтернативной реальности, где Россия предстает не агрессором-изгоем, а «центром сборки» нового мирового порядка. Они формируют механизмы «липкой силы» (через коррумпированные элиты, энергетическую зависимость и совместные проекты со странами БРИКС), парализующие способность международных институтов наказывать Москву за нарушение права. Эта интеллектуальная упаковка призвана сделать преступление рациональным, а ядерный шантаж — приемлемым инструментом принуждения к миру на российских условиях.

Особую роль в структурировании коварства сыграли спецслужбы (СВР и ФСБ), которые через сеть «исторических клубов» (РИО под руководством Сергея Нарышкина и РОИО Владимира Мединского) превратили историю в вид оперативной деятельности. Это штабы когнитивной агрессии, где академическая наука замещается оперативной историей — инструментом дестабилизации противника и легитимизации территориальных претензий. Здесь осуществляется окончательное сращивание разведывательных технологий с идеологическими галлюцинациями, где аналитики пошиба Дмитрия Тренина становятся операторами активных мер в глобальном интеллектуальном пространстве.

Методологи: технологи системной дегуманизации

Школа методологов, возглавляемая Сергеем Кириенко, — самое циничное крыло российской стратегической культуры, превратившее интеллектуальное наследие Георгия Щедровицкого в инструмент тотального социального инжиниринга. В этой системе мир рассматривается как совокупность систем и процессов, где человек лишен субъектности и определен только как «антропологический ресурс» или материал для конфигурирования. По меткому выражению Александра Литвиненко, они «марксисты на минималках». Используя организационно-деятельные игры (ОДИ) как метод «перепрошивки» элит, методологи научили российское руководство воспринимать политику и войну как игровое поле, где совесть является лишним элементом, который только мешает системной эффективности.

Именно они заложили фундамент страны-корпорации, которая манипулирует смыслами для удержания доминирования и экспорта нестабильности. Ужасным «апогеем» этой школы является Тимофей Сергейцев, чьи программные тексты (март 2022) о «денацификации» Украины стали инструкцией для когнитивного геноцида. Он превратил абстрактные методологические игры в практическую технологию стирания национальной идентичности путем насилия, став прямым мостиком между «алгеброй» Лефевра и подвалами Бучи.

Методологи стали архитекторами внутренней когнитивной войны, превратив Россию в экспериментальную лабораторию, где через медиа и цифровую диктатуру конструируется искусственная реальность. Это чистое воплощение Второй этической системы Лефевра, где дегуманизация управления становится добродетелью, а способность создавать мир, в котором «белое — это черное», считается высшим профессиональным мастерством.

Владислав Сурков играет в этой структуре роль «свободного радикала» и постмодернистского режиссера хаоса, который не принадлежит ни к какой школе напрямую, поскольку сам был инструментом, сшивавшим их идеи в единое когнитивное поле. Он превратил «Алгебру совести» в политический перформанс, где идеология — это только дизайнерский продукт для манипуляции.

Сурков стал отцом «нелинейной войны», где граница между правдой и имитацией полностью размывается, а коварство упаковывается в изящную литературную форму «одиночества полукровки», делая цинизм привлекательным для интеллектуальной элиты.

Зато Владимир Мединский выступает как главный технологический оператор «исторических галлюцинаций» и инженер памяти. Его функция — переводить мистические догмы «фундаменталистов» на язык школьных учебников и массовых мифов, легитимизируя ложь как государственную добродетель.

Мединский не исследует прошлое, он его конструирует, создавая «положительные мифы», оправдывающие какую-либо измену или агрессию интересами империи. Это идеальный механизм перепрошивки поколений, где история становится оружием, а способность народа к рефлексии замещается искусственно впрыснутыми догмами.

Примером служит статья Владимира Путина «Об историческом единстве россиян и украинцев» (июль 2021 года), которая стала первой тотальной точкой сбора всех стратегических школ РФ, превратив «коварство как теорию» в директивную подготовку к убийству. Это был продукт коллективного конструкторского бюро, где каждая школа выполнила свою функцию.

Методологи Кириенко создали технологическую рамку текста, использовав инструменты социальной инженерии для доказывания абсурдного тезиса о том, что «настоящий суверенитет Украины возможен только в партнерстве с Россией», а Мединский обеспечил фактологическое наполнение, превратив тысячелетнюю историю в набор «позитивных мифов», запрещающих право Украины на существование вне империи.

«Цивилизационники» Дугина и Шевкунова впрыснули метафизический яд, изобразив Украину как искусственный проект «Анти-Россия», созданный западным «сатанинским антимиром» для разрушения Катехона, а «реалисты-имперцы» (Тренин, Лукьянов) подготовили дипломатическую упаковку («анестезию»), транслируя Западу через статью «красные линии» и обосновывая предстоящую агрессию как «геополитическую неизбежность».

Эта публикация, в свою очередь, была масштабной когнитивной операцией военных и спецслужбистких технологов (active measures), направленной на рефлексивное управление украинским обществом и армией. Ее целью было посеять сомнения и парализовать волю к сопротивлению, представив будущую войну как «возвращение к природному единству». Статья 2021 года стала генеральной репетицией когнитивного блицкрига, где интеллектуальное коварство всех школ окончательно слилось с военной машиной Генштаба.

Выводы: точки взлома системы

Прочность российской стратегической конструкции — это иллюзия, созданная методами когнитивной войны, однако ее фундамент имеет критические трещины, обусловленные самой природой их стратегической культуры. Главное уязвимое место методологов — отношение к людям как к бездушным функциям или схемам. Их социальная инженерия оказалась бессильной против иррациональной воли, достоинства и способности к самоорганизации. Конструкция неизбежно ломается там, где люди отказываются действовать как винтики, а реальность не укладывается в прописанные сценарии организационно-деятельностных игр.

Система, построенная на тотальной лжи и манипуляции противником, неизбежно становится жертвой собственного рефлексивного управления, начиная лгать сама себе. Система в РФ отравлена собственной коварностью: подчиненные скармливают руководству отчеты-манипуляции, из-за чего Кремль становится заложником искаженной реальности.

Эта стратегическая слепота приводит к деградации обратной связи и потере связи с реальностью, поскольку внутренние каналы коммуникации забиты тем же продуктом когнитивных атак, который был предназначен для экспорта на Запад.

Внутри российской стратегической машины есть тектонический разлом между методологами-технократами, стремящимися построить эффективную корпорацию, и «цивилизационщиками»-фанатиками, грезящими кровавым апокалипсисом. Пока ресурсов хватает, эти группы сосуществуют, однако их исчерпание неизбежно приведет к внутренней дестабилизации, когда холодный технократический цинизм столкнется с религиозным фундаментализмом. Эта государственная шизофрения делает аппарат все менее стабильным, поскольку попытка соединить холодный расчет с фанатичным стремлением к разрушению лишает систему единого вектора развития.

Наконец слабость семантического мародерства заключается в том, что Россия, паразитируя на украденных западных смыслах, не смогла создать ни одного собственного жизнеспособного образа будущего. Российское оружие теряет силу, как только Украина и Запад проводят семантическую дезинфекцию, четко называя вещи своими именами и разрушая когнитивный шум. За пределами разрушения и отрицания суверенитета других российский проект оказывается пустым: как только манипулятивный занавес падает, выясняется, что за имперским флагом нет ничего, кроме призыва к хаосу и отсутствия хоть какой-либо привлекательной альтернативы миру.